Стимпанк (The Steampunk Trilogy) - страница 18





Глава 14

«Ухо может человеческое сердце разорвать быстрее, чем копье»
Медленный нескончаемый день двигался вперед, никуда не прибывая. Эмили слышала, как Оси его скрипят, будто вращаться не хотят, ненавидя движение.
И никаких Времен Года, и ни Ночь, ни Утро. Это было Лето, вложенное в Лето, столетия Июней.
Она пребывала в бесконечном путешествии по Улице Эфира.

Эмили прожила вечность в Обители Лета. Простейший факт. Никогда не было Амхерста, Лавиньи, мамы, Сквайра, Карло – все они только плоды ее воображения. А вовеки существовали только не меняющийся ландшафт, ее спутники и стайка детишек.
Теперь их было шестеро: Аллен, Сильвия, Харт, Делмор, Энн и Адриенна. Закопанные в почву Земли их невежественными горюющими близкими, они, как прилежные личинки, прокопали ходы и вышли из своего кокона, дерна, в Обители Лета в прекрасных формах детства и с разумом, прополоснутым Летой.
Не уставая, не нуждаясь ни в еде, ни в питье, дети, несомненно, шли бы без остановки к своему дальнему мистическому морю, если бы их не задерживали люди. Однако узы, возникшие между Алленом и Уолтом, все еще были крепкими, и дети останавливались, когда останавливались люди.
Во время таких остановок – все менее регулярных по мере того, как путешественники утрачивали связь с земными ритмами, дети образовывали безмолвный круг интроспекции. Эмили вспомнился нелепый сеанс в «Лаврах» – кольцо детей походило на тот фарс не более, чем Парламент походит на стаю галдящих ворон.
Что произойдет, когда к ним прибавится седьмой ребенок, предсказать не мог никто. Даже Аллен сказал, что не знает…
Эмили не представляла, что заставляет остальных продолжать эти безумные поиски спасения из загробного мира. Ею самой двигала только любовь к Уолту и мечты о том, какой может быть их жизнь по возвращении на Землю.
Эмили и ее Поманокский Покоритель не насладились другим свиданием после первого. Эмили сама не искала Уолта для второй «полуночной» встречи, а он не пришел к ней. И очень хорошо. Даже по ту сторону смерти следовало соблюдать декорум. Эмили было довольно знать, что их неугасимая любовь все еще пылает подобно вулкану под поверхностью их дружественности.
Как багряно Огонь бушует внизу, как ненадежна кора. Откройся я, он населил бы благоговейным страхом мою уединенность.
Она испытывала жалость к остальным, лишенным такой опоры, и пыталась делиться с ними своей силой и бодростью.
Но в этот день – возможно, седьмой после их прибытия, возможно, семисотый, – среди истомленных путешественников не отыскалось бы и искры надежды.
Когда знакомый возглас Уолта вывел их из апатии, они еле побрели к месту реинкарнации, несмотря на ее решающее значение.
– Наше последнее утомительно безупречное дитя, – протянул Крукс, когда они окружили завершающего младенца травы. – Кто-нибудь уже услышал Трубный Глас?
Уолт смотрел на заново рожденного мальчика непонятным взглядом, с выражением непривычной тревоги на лице.
– Что-то путает меня там, где я думал себя безопасней всего! Как может самая эта земля не занемочь, переполненная мертвечиной? Где гнусные жидкости, которыми она напитана? Если я проведу борозду моим плугом, он вывернет смрадную плоть! Каждый комочек этого перегноя прежде был частью больного, поколений пьяниц и обжор!
Уолт упал на колени и погрузил пальцы в почву.
– Самый ветер должен нести заразу!
Эмили поспешила к Уолту, опустилась на траву и обняла его.
– Уолт, прошу тебя! Ты нужен нам! Не поддавайся бреду… ради меня!
Мало-помалу рыдания стихли, и Уолт пришел в себя. Он встал и вытер выпачканные землей руки о штаны.
– Ну хорошо. Я не земля и не придаток земли. Я друг и спутник людей, таких же бессмертных и неизмеримых, как сам я.
– Гораздо лучше, – одобрила Эмили.
Пока Уолт переживал свой миг устрашающего сомнения в видимостях, мадам Селяви кругами приближалась к новейшему ребенку. Теперь, опустившись рядом с ним на колени, она спросила с сахариновой сладостью:
– Скажи нам твое имя, petit be be .
– Мое имя Езра…
И тут мадам Селяви завизжала:
– Слушай, Езра, черт проклятый! Ты вытащишь нас из этого ада, не то я снова тебя пришибу!
Ясновидица сжала горло ребенка обеими руками… И замерла, будто парализованная Гальваническими Силами.
Изо рта Езры раздался голос мадам, звонкий, как колокол унитариев:
– Мое имя – Мод Фрикетт. Я родилась у незамужней торговки рыбой на Фултонском рынке в Нью-Йорке. В семь лет я осиротела и жила на улицах, ночуя на ист-ривсрской барже. В десять лет меня изнасиловали матросы. В тринадцать я стала проституткой. В пятнадцать лет вдобавок стала карманницей и приторговывала джином. И накопила достаточно денег, чтобы в двадцать лет открыть свой собственный бордель. Когда полиция его закрыла, я сменила занятие. Я поселилась в Олбени как медиум. Вот где меня нашел Энди. Он думает, будто использует меня, но все как раз наоборот. Никто не использует старушку Мод! Никому на это ума не хватит. Все они лохи, все до единого, ощипывать их и ощипывать…
С невероятным усилием мадам Селяви отдернула руки от ребенка, прервав непроизвольную речь. Секунду-две она оставалась на коленях. Затем ее глаза закатились, и она рухнула наземь в глубоком обмороке.
Дэвис бросился помочь сокрушенной ясновидице, а следом за ним и остальные. Дети тем временем спокойно занялись Езрой, который тоже потерял сознание. После того как неподвижное тело мадам было бережно уложено между стреноженными страусихами, Крукс высказал вслух их общий вывод:
– Форма передачи мыслей…
Уолт выразил то же более поэтично:
– Ребенок возник и стал тем, на что бросил первый взгляд.
Дэвис возразил:
– Но вы же не верите, будто нелепая биография, которую изрыгал ребенок, имеет отношение к мадам Селяви? Это же явный пример случайного спиритического излияния неприкаянной души, наложившей себя на соединившиеся сознания Хросы и Езры…
Остин отмел оправдания Дэвиса: – Довольно, Дэвис. Даже если вы и правда слепы к уловкам этой женщины, не ждите того же от нас. Вы и Мод, как теперь нам следует ее называть, ошибались во всем, что касается этого места. И не забудьте, как я застиг вас, когда вы готовили свою «идеоплазму» у меня на кухне! Господи, каким дураком я был, что принял ваши жалкие потуги объяснить! Видимо, мое горе свело меня с ума и ослепило! Дэвис сломался:
– Это правда! Помилуй меня Бог, это правда. Идеоплазма – это просто вата, намоченная в растворе разных солей и минералов, которые каким-то образом светятся. Но намерений прямого обмана у нас не было. Мод, каково бы ни было ее происхождение, наделена истинным даром. Мы просто искали помочь людям в их горе. И брали деньги только-только, чтобы обеспечить себе самую малую толику комфорта…
Крукс задумчиво подпер подбородок ладонью.
– Нам следует определить составные части вашего идеоплазмического рецепта, мистер Дэвис. Это поставит нашу экспедицию через измерения на более научную основу…
– Как ни интересны эти признания, – перебил Уолт, – и как ни полезно облегчить совесть, они имеют малое отношение к нашему безвыходному положению. Видимо, пока малыш Езра не очнется, дальнейшее развитие событий не ожидается. Не использовать ли нам этот промежуток для отдыха? Кто-то из нас должен будет следить за детьми…
– Я готов, – сказал Дэвис.
– Я останусь с вами, – сказал Остин. – Не хочу, чтобы меня еще раз обманули или надули…
– Мистер Дикинсон, уверяю вас…
– Прошу вас, избавьте меня от ваших уверений. Приступим к нашему бдению.
Они отошли на расстояние нескольких шагов от терпеливо ожидающих детей, которые сгрудились вокруг своего лежащего товарища. Остальные люди быстро поставили три палатки.
– Я буду внимательно следить за Мод, – сказал Крукс, едва все еще бесчувственная женщина была по его указанию помещена в его палатку. – Я кое-что понимаю в медицине и смогу оказать ей помощь. Я уверен, мисс Дикинсон будет рада не разделять свою палатку с такой пациенткой.
На этом все разошлись по палаткам.
Эмили беспокойно ворочалась. Как она ни старалась, ей не удавалось уснуть. Что произойдет, когда Езра очнется? Каким образом мистификация Дэвиса и Мод превратилась в мрачную реальность? Увидит ли кто-нибудь из них родной дом, или все они умрут здесь, прежде впав в безумие?
Измученная и этими мыслями, и еще многими, Эмили решила поискать утешения и поддержки Уолта.
Она поднялась с тюфяка и покинула палатку.
У закрытого входа в палатку, которую делили Уолт и Саттон, Эмили заколебалась.
Наружу просачивался хрипловатый шепот:
– О камерадо рядом! О ты и я наконец-то, и только двое нас. Мои руки обнимают тебя, и мне довольно? Как? Не этим ли прикосновением я в трепете обрету иную личность? Пламя и эфир устремляются в мои жилы! Предательский мой кончик тянется помочь им. Расстегивая мои одежды, обнимая нагой мой торс, ведя себя со мной распутно, нецеломудренно сметая мои чувства! Вымя сердца моего роняет сладкое млеко! Отдели рубашку от моей грудины! Положи голову свою поперек моих бедер и нежно повернись на мне!
Генри Саттон засмеялся и ответил:
– Ну и трепло же ты, старичок! Но я тебя все равно люблю.
Тут все речи стихли.
Эмили, спотыкаясь, попятилась, закрывая лицо локтем.
Нет, этого быть не может… Она, наверное, ошиблась.
Из палатки донеслись несомненные звуки наслаждения, которые Эмили хранила в памяти с той ночи, когда сдалась Уолту.
Всплыл непонятно тревожащий образ ее школьных дней: древнегреческое изваяние двух нагих олимпийских борцов, экстатически переплетших мускулистые члены. Познать Восторг через Боль, как Солнце познают Слепые! Вот Высшая из Мук! Вот воплощенье Горя!
Слезы помутили ее зрение, Эмили устремилась в свое последнее убежище.
Откинув полу палатки Крукса, она была уже готова излить свои страдания, как вдруг ее чувства восприняли непристойное зрелище внутри.
Лжеясновидица как будто отчасти обрела сознание, подобно любителю поспать, высвобождающемуся из объятий Морфея, или томной распутнице. Верхняя часть ее одежды была спущена до талии, обнажив пышные прелести – по виду совершенно нормальные, нигде ни капли идеоплазмы.
Эти прелести неторопливо ласкал Крукс и не встречал никакого сопротивления.
– Только вообразить – простая уличная девка. Да, ты мне не откажешь…
Эмили поперхнулась океаном желчи. Давясь, она отпрянула.
Ей хотелось кричать, но ее лицо словно обтянула мембрана, удерживая весь ужас внутри. Она помешалась или другие? И тут донесся крик ее брата:
– Быстрей! Дитя пробуждается!
Эмили слепо побрела на голос Остина. Если бы на ее пути оказался хотя бы камешек, она не дошла бы. Но трава не таила препятствий, она кое-как добралась до брата и упала в его объятия.
– Эмили, что случилось?
«За что?» – мучительный вопль Любви, который разбивает самые гигантские сердца, – вот все, что она сумела выговорить.
Прежде чем Остин успел продолжить вопросы, к их трио присоединились остальные четверо.
Крукс поддерживал одурманенную Мод, одна из грудей которой все еще оставалась обнаженной. На Уолте и Саттоне были только их нижние рубашки, к счастью, достигавшие коленей.
– Аллен, – окликнул Уолт, – что происходит?
Дети образовали кольцо. Внутри него воздух мерцал, словно вокруг идеоплазмичных трубок «Танатопсиса».
– Теперь, когда мы целое, мы идем к морю, – ответил ребенок.
– Возьмите нас с собой!
Наступила пауза, словно дети совещались между собой. И затем:
– Хорошо. Войдите в круг.
Аллен отпустил руку товарища слева, разорвав кольцо. Медленно, зная, что выбора у них нет, люди прошаркали в круг.
Эмили подумала было остаться на месте, чтобы умереть в одиночестве. Однако в последнюю минуту она обнаружила, что ноги несут ее рядом с остальными.
Кольцо восстановилось.
Воздух вокруг людей словно зазвенел и завибрировал. Эмили подумала:
Есть утро в дали потаенной, узнай, где дети встречают свой Ангельский Май. Танцуют, играют, и льются их песни. Бывает ли праздник на свете чудесней? Круг на зеленом-зеленом…
Послышалось жужжание, ощущаемое только костями…
Люди и дети стояли на морском берегу.
Но это не был песчаный берег.
Колоссальный язык воды нежно облизывал пологий травянистый откос.
А сама вода была зеленой, как весеннее яблоко, и нигде не морщилась, будто шелковый саван на трупе.
Моментальная переброска оглушила Эмили, как, видимо, и всех остальных. Слишком много всего произошло, слишком быстро. Ее ноги подкосились, и она упала на траву.
Дети построились в шеренгу лицом к океану.
Аллен обернулся к Уолту:
– Прощай, отец.
Возрожденные души вошли в море. Дно, видимо, круто уходило вниз. Всего в двух шагах от кромки воды они погрузились в нее по подбородок. Еще шаг, и вода сомкнулась у них над головами. Они исчезли.
Последняя надежда людей на спасение рухнула… Эмили почувствовала, как мимо нее кто-то пробежал. Это была Мод.
Подобно сомнамбуле, возможно, влекомая остатками своей крепчайшей связи с Езрой или же просто отчаянием, ясновидица бежала к морю.
Никто не успел ее остановить, и она вступила в воду.
Только два шага – и вода дошла ей до талии, и платье вокруг нее заколыхалось, как колокол медузы.
Дэвис было бросился спасать свою партнершу, но Крукс решительно его остановил:
– Стойте! Или вы не видите, что происходит? Она не тонет – она растворяется.
Он не ошибся. Стоя там, где под водой скрылись лишь самые маленькие дети, Мод не могла бы погрузиться так глубоко. Более того: она стояла теперь неподвижно, но вода продолжала всползать по ней вверх! Вода неумолимо поглотила ее на глазах исполненных ужаса людей. Без каких-либо признаков страдания, с выражением неземного блаженства, женщина растаяла в объятиях океана, и вскоре только ее одежда осталась на поверхности тихой воды.
Дэвис вскричал: «Мод!» и рухнул на землю.
Эмили перенесла все мыслимые потрясения. Преданная, обманутая, лишившаяся самого дорогого, мысленно она теперь словно пребывала в какой-то холодной разреженности, точно птичка, которую буря занесла в верхние слои атмосферы, а она обнаруживает, что каким-то образом еще может дышать и летать.
Эмили хихикнула про себя, подавляя бурлящую истерику.
Раз к Морю спозаранкуПришла с друзьями я…Русалки из ПодвалаГлазели на меня…Прилив, а не МужчинаТуфли моей коснулся…Потрогал Юбки, Пояс,К Корсажу потянулся…И поглотил бы Он меня…Как капельки Росы…
Одновременно с вторжением Мод в жадное море с равнины позади них будто в ответ донесся громовый рокот.
Остин поддерживал Эмили, а Крукс – Дэвиса, и так вшестером они поднимались вверх по склону, пока снова не оказались на плоской равнине с травянистым покровом. Только теперь некая зеленая Гора на среднем плане нарушала ее плоскость. Ее возможную высоту пока маскировал знакомый профиль.
Затем Гора поднялась выше пояса.
Заговорить осмелился только Уолт:
– Мы как будто разбудили кого-то…
Мгновение Гора восседала посреди Равнины на своем колоссальнейшем троне. Взгляд ее был всепоглощающ, поиски – вездесущи…
И вот она узрела людей.
Гора поднялась на ноги и пошла.
И мгновение спустя уже нависла над членами экспедиции, погружая их в холодную тень.
Гора, заметила Эмили, была гермафродитом.
Разделенная по вертикали: ее левую сторону составляла обнаженная Эмили, правую – обнаженный Уолт.
Борода и одна грудь, составные гениталии – уж не их ли возрожденная великолепная душа, каким-то образом слившаяся в вечности? Или это всего лишь удобная личина для чего-то вне их понимания?
Эмили почувствовала непостижимую мудрость, исходящую из этой Гигантской Сущности. И Сущность эта, казалось, знала, зачем они здесь, казалось, охватывала все их жизни от начала до невидимого конца, примерно так, как человек может познать и охватить весь краткий век мухи-поденки.
И от Горы исходила жалость.
Затем Колосс протянул к ним ладонь, такую же огромную и зеленую, как амхерстовский городской Выгон…
В ушах Эмили раздался рев, будто моря. Что-то налипло на ее лицо. Где она? Что произошло?
Она зацарапала то, что ее душило, и сумела его содрать.
Это была газовая маска.
Эмили с трудом поднялась на ноги.
Она находилась на борту «Танатопсиса», каковое судно все еще торчало на своих колесах посреди травянистого городского пустыря, а с его носа все еще капало шампанское. Вверху простиралось милое сердцу голубое небо, а солнце стояло в зените, как в этот час ему и полагалось. Знаковые городские здания утешительно окружали их на прежних расстояниях. Из трюма доносилось приглушенное квохтанье страусов.
Куда громче был шум толпы, собравшейся посмотреть их отбытие. Теперь приветственные крики сменялись злобными:
«Давай начинай!», «Когда отплывете-то?», «Я видел, как они вроде задрожали, а потом опять оказались на месте!», «Поднять паруса, сухопутные крысы!», «Где призрачный ураган?», «Покажите нам скелетики!», «Отчаливайте либо проваливайте!».
Корабельные спутники Эмили теперь тоже были на ногах. И казались ошеломленными и растерянными не меньше, чем она сама.
– О мертвецах я грезил, – сказал Уолт. – Странно это было, но теперь скрывается в тумане, все дальше, дальше…
Крукс сказал:
– Я тоже помню приключение, не поддающееся описанию. Причина только в эфире, или же это было…
– Обнял ли я моих малюток? – спросил Остин. – Ответьте мне кто-нибудь! Я не смогу вернуться к Сью, не зная…
– Где мадам Селяви? – спросил Дэвис с тревожной настойчивостью.
Теперь Эмили заметила, что медиум действительно исчезла.
Дэвис кинулся к борту и обратился к толпе:
– Кто-нибудь видел, как женщина покинула корабль? Отвечайте же, Бога ради!
«Я не видел» – «Значит, спрыгнула, раз ее на корабле нет» – «Думается, я видел, как она перелезала через борт» – «Эй! Теперь и я вроде бы припоминаю…» – «Угу, я видел, как она подобрала юбки и припустила» – «Не могла снести неудачи…»
Дэвис вернулся к остальным, устало потирая лоб.
– Просто немыслимо, чтобы Хрос скрылась… Но альтернатива… Невозможно даже подумать… Наверное, я найду ее в «Лаврах»…
Остин сказал сухо:
– Боюсь, вы более нежеланный гость там, мистер Дэвис. Как и мадам. Вся эта затея свелась к дорогостоящему и тягостному фиаско. Если вы не откажете любезно собрать ваши вещи, я буду счастлив оплатить ваш билет до Покипси.
– Уеду и я, – сказал Крукс. – Эта бесплодная вылазка в сторону от пути науки продлилась слишком долго.
– Мы с Генри тоже отправимся восвояси, – сказал Уолт. – Миллиононогие улицы Манахатты зовут меня. – Дюжий поэт обвил рукой плечи своего юного товарища, который улыбался с бездумным дружелюбием, словно просто погулял по кварталу. Затем Уолт повернулся к Эмили:
– Вы бы не подумали о том, чтобы отправиться с нами в Нью-Йорк, мисс Дикинсон? Хотя я не могу гарантировать вам легкий entree в литературное общество, быть может, общество пишущей братии в Салуне Пфаффа придется вам по душе. И с небольшим везением это вполне может способствовать опубликованию ваших стихов…
Наконец-то приглашение, в чаянии которого она прожила долгие годы и от человека, относившегося к ней со всяческим уважением и восхищением.
Так почему же ее захлестнула волна отвращения?
Что-то, что она узнала, что-то об Уолте и юном Саттоне…
Нет, никакого воспоминания. Причина осталась неизвестной, но обостренное ощущение брезгливости сохранилось.
Эмили сказала холодно:
– Боюсь, мои понятия помешают моему легкому приобщению к крупам, в которых вы вращаетесь, мистер Уитмен.
Уолт грустно улыбнулся.
– Как вам угодно, ma femme.
И она чуть было не смягчилась. Но ее закованная в камень новоанглийская душа не могла разбить свои железные оковы.
Мужчины спустили трап, и путешественники сошли с корабля. На полдороге вниз Эмили увидела ждущую ее Винни и помахала ей.
Едва нога Эмили коснулась травы, как внезапно на нее снизошло видение – четкое, подробное, всеохватывающее.
Она увидела свои будущие дни во всей их совокупности. Годы проходят без мужского общества, если не считать Сквайра и Остина. Она все больше и больше времени проводит у себя в комнате. Ухаживает за своим садом, ухаживает за своими родителями по мере того, как их здоровье все больше слабеет. Пишет письма, пишет стихи. Винни каким-то образом по-прежнему с ней, становясь все более озлобленной и вздорной. Ее собственная смерть со временем, ее тело вынесут из задней двери, понесут через луга…
А возрождение, о котором она грезила?
Откуда-то возник образ зеленого моря. Странно утешительный.
Печальными и одинокими будут эти годы, тянущиеся долго и холодно, однако не лишенные некоторой ледяной славы…
Это путешествие, пусть и не состоявшееся, явилось поворотным пунктом. И возвращения назад не было.
Что, если бы она искренне отвергла Уитмена и ею улещивания, когда он устроил первую серенаду под ее окном? Решительно повернулась бы к нему спиной, вместо того чтобы бегать за ним? Облегчило бы это ее будущее?
Нет. Иначе она поступить не могла.
Но цена за то, чтобы узнать, кто она такая, выглядела довольно высокой…
За каждый миг блаженстваСтраданьем платим мыТрепещущей пропорциейК экстазу самому.Лет тягостная скудостьЗа каждый час чудес…С трудом добытый грошик…И Клады горьких Слез!




4518338324745470.html
4518421508028431.html
4518636476248015.html
4518723197486003.html
4518810504054085.html