Эльдар Ахадов казино - страница 26

ПОБЕДА


Самое непобедимое существо на свете – человек, ибо даже его убийство – не победа: невозможно победить того, кто никогда не признает себя побеждённым.

Победа – акт не столько физический, сколько волевой. Воля же есть у каждого живущего на земле, и принадлежит она ему безраздельно по праву рождения, и отнять её силой невозможно никак, а если бы и было возможно, то не навсегда.

Человек, пока он жив, может, даже признав своё поражение, продолжать сопротивляться. И такое происходит очень часто. И даже если он признал поражение и не сопротивляется, он теоретически может вернуться к сопротивлению. Если же уничтожить его, то некому будет признавать поражение, а, стало быть, не наступит и победа.

И если бы начинающие войну понимали, что, скорее всего, ни они сами, ни их близкие не доживут до её конца, а победа с любой стороны – лишь условность, непрестанно исчезающая во времени, - не стало бы нигде ни войн, ни беспочвенных помыслов о победах...
^ ДОЛГ И ЛЮБОВЬ
Говорят, например: «исполнил супружеский долг» или «исполнил долг перед родиной». Звучит благородно, а по смыслу-то значит: был должен, обязан, а значит, переступил через себя и исполнил нечто, что требовалось, полагалось исполнить. Долг – это давление извне: психологическое, моральное, физическое, любое, – но извне. Долга от души не бывает по определению! Пожертвовал собой - произвел над собой насилие. «Быть в долгу, быть обязанным» - значит быть под гнётом, был угнетённым, испытывать моральное давление, быть подавленным чем-то. Ибо то, чего сами хотят, - делают не из долга и не по повинности. Любить по долгу невозможно - любят по своей доброй воле и в радость.

Никто нигде никогда никому ничего не должен. Тем более - никто никого никогда не может быть обязан любить. Формально ( на бумаге, например): можно быть обязанным любить, но любить из-за этого фактически – невозможно, ибо чувства эти несовместные ни при каких условиях. НИ ПРИ КАКИХ!!! Любые обязательства превращают любовь в формальность, а любовь формальной быть не может по существу своему! Мать кормит детей своих из любви к ним, если же она делает это по обязанности, то уже не любит их. Повинность свою можно ненавидеть, можно быть безучастным к ней, но любить повинность невозможно. Повинность, которую любят, уже не повинность.
^ ЛЮБОЙ ЦЕНОЙ
Ничто на свете не стоит того, чтобы платить за него любую цену, особенно – цену жизни, ибо саму жизнь любой ценой купить невозможно.

ПОСЛЕДНИЙ ПОКЛОН (воспоминания о В.П. Астафьеве)

«Эльдару Ахадову с поклоном и на добрую память

Виктор Астафьев, 14.02.2000г.»

( надпись на книге)

Мысль записать то, что сохранилось в моей памяти о встречах с Виктором Петровичем, появилась у меня практически сразу же после известия о кончине великого русского писателя. Да, всё никак не мог заставить себя собраться, только теперь, спустя несколько месяцев после похорон…

Каким же он запомнился мне? Весёлым. Его жизнерадостный от сердца открытый смех помню очень хорошо. В декабре 1995 года в помещении редакции литературного журнала «День и ночь» от всей души развеселил его мой застольный рассказ о первом знакомстве с Сибирью. Беседовали мы довольно долго, Виктору Петровичу кто-то пытался напомнить о времени, да он всё отмахивался. Впрочем, я и сам, увлекшись своим рассказом, сгоряча так и не заметил сновавших вокруг нас телевизионщиков . Только после, уже дома – увидел фрагмент нашей беседы с Астафьевым по телевизору. Видимо повествование о моих приключениях пришлось ему по душе: отборного коньячку по ходу дела он улыбаясь подливал сам… Ещё от той нашей встречи у меня сохранилась первая подписанная самим писателем книга.

Помню Виктора Петровича взволнованным и растроганным. Это было на церемонии посвящения в лицеисты одаренных ребят из Красноярского литературного лицея. Вокруг писателя всегда вращались разные люди: чиновники от литературы и просто чиновники, литераторы, которым что-нибудь нужно было от него, просто восторженные поклонники и поклонницы. Быть назойливым – не в моем характере. От того, что ни разу я не навязал ему своего присутствия, непосредственное общение с ним, было для меня бесценным, ибо случалось оно только естественным ненамеренным образом. А в тот раз наши места в актовом зале дома Союза Писателей случайно оказались рядом: он поздоровался и присел справа возле меня. Выступления юных лицеистов, церемония их награждения, посвящение в лицеисты новичков и само вручение ученических билетов ребятишкам – дела, которыми в тот день пришлось отчасти заниматься и самому Виктору Петровичу, всерьёз взволновали его. У него было доброе отзывчивое сердце…

После того, как молодежь ушла, на чаепитии с Виктором Петровичем осталось несколько красноярских писателей и педагогов литературного лицея. Были Михаил Успенский, Сергей Задереев, Марина Саввиных , ещё несколько человек. Рассказывал он тогда о том, как разные политически ангажированные местные и московские организации постоянно обращаются к нему с просьбами высказаться по тому или иному событию, поддержать их позиции, и о том, как он устал от всего этого, постоянно отказываясь участвовать в этих сиюминутных игрищах…

Ещё помню великого писателя огорченным до глубины души после заседания писательской организации, на котором как-то разом вылезли наружу все накопившиеся противоречия, взаимные обиды, обнаружился раскол в писательских рядах…

Виктору Петровичу было уже нелегко ходить. Он вышел, опираясь на палочку, встал перед всем обществом и в качестве аргумента против раскола организации зачитал отрывок статьи Валентина Курбатова. Я помню его резкий и гневный голос в тот вечер.

А ещё я помню Астафьева одиноким. Это было после торжественного праздничного концерта в Большом Концертном Зале города. Концерт был посвящен двухсотлетию со дня рождения другого великого русского писателя и поэта – Александра Сергеевича Пушкина. В зале присутствовали потомки Пушкина со всего мира , было множество людей из местной и приезжей культурной элиты общества, руководители города и края. И вот по окончании действа, когда народ стал расходиться, получилось так, что я поотстал от схлынувшей уже из зала толпы , увлекшись беседой с одним из потомков Александра Сергеевича, приехавшего из Иркутской области. В холле было уже наполовину пусто, когда я неожиданно для себя заметил впереди одинокую фигуру опирающегося на трость, медленно и тяжело идущего пожилого человека. Это был Виктор Петрович Астафьев. Помню, как поразила меня эта одинокость, тем более удивительная при том обилии людей бомонда и временщиков разного толка, которые постоянно вились вокруг!.. Никто не предложил ему помощи, никто вроде как… не заметил его! При том ажиотаже вокруг его имени, который ощущался все время, это было невообразимо, но… Он был ОДИНОК. И ни одна живая душа этого не заметила в тот ликующий праздничный день.

Помню нашу с ним короткую беседу в день Победы. Мы сидели рядом на одном бежевом диване в кабинете председателя писательской организации. Он пригубил вина за ту самую Победу, за которую заплатил когда-то собственной кровью, и сидел, тихий, задумавшийся о чем-то, о своём…

Все знали, какую тяжелую борьбу вел он в то время со своими болезнями, как держался на одном только своём несломленном великом духе. Мне захотелось как-то приободрить, поддержать Виктора Петровича. Я спросил у Астафьева насколько интересно ему жить в нынешнее время, когда каждый день приносит что-то новое в жизнь общества, страны и мира в целом. И вдруг услышал в ответ совсем не то, что ожидал… «Нет,» - сказал Виктор Петрович, - « Всё уже было в моей жизни и ничего интересного или нового, кроме давно мной ожиданного и предвиденного не будет. Одно только меня радует по-прежнему: Это когда солнышко утром восходит и птички поют…» И столько было мудрого спокойствия в этих его словах , что запомнились они мне с той поры на всю жизнь.

Я не знаю: читал ли Виктор Петрович мою книгу, которую я передал его супруге Марии Семёновне, заглянув однажды в их всегда гостеприимный дом в Академгородке. Надеюсь , что успел полистать, Он тогда лежал в больнице после очередного кризиса. Мария Семёновна поблагодарила меня, участливо спросив о трудностях с финансированием издания поэтических произведений. А книга называлась – «ВСЯ ЖИЗНЬ», в память о той нашей беседе с Виктором Петровичем.


4548981502579684.html
4549124908865891.html
4549193793070383.html
4549356079867293.html
4549399214758627.html